Сайт Москалёва Юрия

Понедельник, 17.02.2020, 07:16

Главная » Статьи » Другое

Неизвестная русская литература и песня
Неизвестная литература и песня России.

Антонина Искандер-Хлебникова (Россия)

Мы справедливо отдаём должное труду выдающихся писателей, но редко задумываемся о том, что без поддержки жён литературная карьера многих из них могла и не состояться. В «Созвездии Козлотура» Фазиль Искандер описывает первую встречу с своей будущей супругой («…У девушки была такая талия, что можно было перерезать ножницами, как говорят в наших краях»). Они прожили вместе больше пятидесяти лет! И с самого начала на эту девушку с талией, которую «можно было перерезать ножницами», был возложен весь груз бытовой и общественной жизни всемирно известного прозаика. Например, когда Фазиль Искандер, подписывал то или иное письмо в поддержку диссидентов, его переставали печатать и издавать, и им приходилось жить только на зарплату Антонины Михайловны. А ведь в семье ещё было двое детей. А легко ли, работая, воспитывая детей и поддерживая презентабельные чистоту и порядок в доме, ещё постоянно принимать важных гостей, отовсюду стремящихся к мудрости Фазиля Абдуловича? Не стоит забывать, что ей приходилось ещё быть и своего рода психотерапевтом-громоотводом, на себя принимающим лишнее «электричество» творческой личности южных кровей, всецело слившейся с далеко не медитативным темпераментом русской культуры и советского общества. Всю жизнь смиренно оставаясь в тени своего супруга, она не находила времени на собственную литературную активность, хотя стихи писала всегда.

 

В степи

 

Я по полю иду,

По земле колосистой,

Рядом ветер поёт,

Он степной, голосистый.

 

И мне хочется петь,

Вдруг окажется голос

Полон зёрнами звуков,

Как зреющий колос?

 

В голос! Петь! И неважно

Учёное мненье.

Колосистое поле.

Голосистое пенье.

 

О пыли

 

Мы пылесосом, примириться не желая,

В рычанье со свету сживаем пыль.

Но снова в солнечном луче, живая,

Она танцует с вечностью кадриль.

 

2. Андрей Коровин (Москва), поэт, организатор престижного поэтического фестиваля имени Максимилиана Волошина, куратор литературного салона в музее "Булгаковский Дом", автор книг и лауреат, а также очень хороший человек.

 

море: лимонными дольками

нарежьте мне море лимонными дольками

без чаек отчаянья

море - и только

чтоб был ободок от восхода по краю

и быстрый дельфин как посланник из рая

и я под язык положу эту дольку

чтоб выжить зимою полынной и горькой

чтоб плавать зимою как рыба в воде

подобно морской путеводной звезде

 

ветер

какое чудо

весь этот ветер

в лицо летящий

когда ты молод

когда ты Вертер

ты настоящий

ночная мякоть

сырого неба

тебя объемлет

густая липа

и запах мёда

пчелиный лепет

как пахнет каждый

растущий в небе

в земле сидящий

лишь только ветер

тебе расскажет

вперёд смотрящий

и ты глотаешь

густую книгу

земного ветра

и рёв вулканов

гул океанов

и километров

и задыхаясь

глядишь шалея

в окно ночное

на этот ветер

на эту нежность

в ночном прибое.

 

матросы: в небесах

мои золотые матросы

живут в небесах корабля

и тянут канаты и тросы

чтоб вечно крутилась земля

у них – виноградные губы

и штормом исполненный взгляд

и в солнцем отлитые трубы

они беспокойно трубят

и радостный северный ветер

колотится в их паруса

и самые кроткие дети

без страха глядят в небеса

3. Вика Чембарцева. Поэт, прозаик и переводчик. Проживает в Кишинёве. Вика Чембарцева не только лауреат национальных и международных литературных премий, но ещё и очень хороший человек. Несомненно, её стихотворение  «Ди-ли-джан, колокольчик тумана» – подлинный шедевр! Вот как она сама прокомментировала это стихотворение: «Счастье – это процесс, неиссякающий процесс, если мы сможем осознанно относиться к каждому мгновению жизни. Когда ранним утром в осеннем армянском городке Дилижане я услышала редкие вязнущие в тумане звуки, я поняла, что жизнь гораздо больше и безграничное, чем мы себе её представляем, а счастье – это не то, что нужно искать вокруг, а то, что ощущением, откликом пребывает с нами всегда. Нужно просто научится осознанию этого».

 

Тишина.

Побледневшая ночь на террасе балкона.

Сквозь закрытые веки

разреженный воздух скользит золотистым свеченьем,

и плывут волоокие тёмные рыбы зрачков

и пугливою стайкой дрожат плавниками на радужке глаз.

И звучанье незримой реки –

колокольчик тумана, певучие горные воды -

Дилиджан, ди-ли-джан-ди-ли-джан-джан-джан-джан.

Это капля рассвета течёт по щеке,

розовея стыдливостью юного солнца.

Это птица зари, словно перья крыла, обронившая день.

Это ветер лениво качает свой хвойный предутренний веер.

Это рябь облаков

в прояснившейся сини клубится небесной отарой –

колокольчик тумана, певучие горные воды –

Дилиджан, ди-ли-джан-ди-ли-джан-джан-джан-джан.

Тишина…

 
 

4. Елена Кацюбу нельзя назвать неизвестным автором. Она в мире литературном хорошо известна. Она издаёт в Москве вместе с Константином Кедровым замечательный "Журнал ПОэтов", регулярно выступает на литературных вечерах... И всё же мне захотелось разместить её стихотворения в этой рубрике. Сейчас ведь такие времена, что у людей на слуху из живых поэтов только Андрей Дементьев, Евгений Евтушенко да Илья Резник.   
Елена Кацюба, конечно, автор авангардный. Известны слова Андрея Вознесенского: "Если бы Велимир Хлебников жил в наше время, то он писал бы, как Елена Кацюба". Это Андрей Андреевич сказал, познакомившись с её палиндромическим словарём и супер-поэмой Свалка (их вы можете найти по ссылкам http://flashpoetry.narod.ru  и
А здесь я предлагаю вашему вниманию менее авангардные её работы "Зимний садовник" и "Часы", которые, по-моему, ясно говорят, что авангард Елены Кацюбы - это жизнь в сердце и проявление сердца.
Ю.М.

 

Зимний садовник

– Кто там с лунным фонарем

под моим окном?

– Это я, ночной садовник,

зимний человек.

– Что ты делаешь, садовник?

– Я сажаю снег.

– Что ты, лучше и не пробуй,

снег не семена.

– Из него растут сугробы

прямо до окна.

– Что ты зря на ветки дышишь,

сад заледенел.

– Я хочу, чтоб иней пышный

на ветвях созрел.

– Ты скажи, садовник зимний,

лунный человек,

отчего лучится иней,

стекленеет снег,

отчего звенят дорожки,

зорок звездный взгляд?

– На стекле в твоем окошке

вырос снежный сад.

 

Часы

Солнечные часы считают птичьи часы

Часы песочные шуршат для ящерицы

Для рыб и дельфинов водяные журчащие

капли роняют

Время себя доверяет

только часам швейцарским

А для истории мы строим

часы-башни

Храмы – хронометры Бога

У дьявола ходики –

ржавые гирьки

маятник – злые мысли

туда-сюда

туда-сюда

Время людей измеряет сердце

то ускоряя

то – з а м е д л я я

Сам себе часы человек

 
5.  Рассказы Марианны Ионовой меня глубоко затронули. Предлагая вашему вниманию рассказ   "Прощальные гастроли аргонавтов в Колхиде"из её сборника "Мерилин". Марианна Ионова из Москвы, она уже публиковалась в известных литературных журналах, является членом редколлегии литературного журнала "Новый мир". Она, несомненно, великолепный прозаик нового поколения. 
Ю.М.

 

ПРОЩАЛЬНЫЕ ГАСТРОЛИ АРГОНАВТОВ В КОЛХИДЕ

Они давали спектакль про Дон Кихота, а привела нас Анастасия Эдуардовна, это был шестой класс. Кто они? Помню несусветную роскошь парадной лестницы, витражи, панно с фигурами на потолке… Восторг жадности: ярче, громче, тяжелее. Взрослая нетерпимая царственность, а потом – скромный актовый зал. Наверное, скромный, потому что я совсем его не запомнила, только двух актеров на сцене без декораций. И не верится, могло ли так быть, чтобы после дворцовых залов вдруг – тесная сцена, бледно-коричневатая, как стеллажи на почте или библиотечные, как доска объявлений. Рыцарь в черном и в вязаной облегающей шапочке вместо таза-шлема, оруженосец – кажется, в желто-красном, а голова обмотана полотенцем, как у комика от мигрени… Точно во сне, где был дворцовый зал, а стала твоя комната или школьный класс.

Да ведь верно: актовый зал был нашей школы, там они повторили спектакль, а первый раз играли прямо в Готическом зале! Сцена – ковер, на нем стояли почему-то в носках; ну, понятно: костюмной обуви у них не было, хотя и остальная одежда вся современная, но как бы «никакая».

Черные носки Кихота.

Стояли? Именно, что стояли: спектакль, видимо, шел не дольше часа, и одни разговоры; Дон Кихот, слегка задрав настоящую бородку, слегка запрокинувшись, рука на поясе, обращается к Санчо; тот полуприсел, все время как-то в раскоряку и озадачен, разводит ладонями. Дон Кихот философствует почти нараспев, Санчо возбужденно бубнит, иногда Кихот длинной рукой притягивает его к себе, и оба смеются с гримасами плача. Взрослые так смеются, когда у них что-то не клеится.

Мне кажется, они что-то вспоминают, Кихот и Санчо. У них что-то не клеится, и они вспоминают. После смеха Санчо вытирает пальцем слезу, Кихот «прыскает» беззвучно, кадык ходит, плечи приподняты, смотрит чуть исподлобья; сейчас я вижу его как интеллигентного парня, рассказывавшего скабрезный, но тонкий анекдот. Потом опять «театр», Кихот проводит рукой дугу (указывает на звездное небо?), потом Санчо садится на ковер, достает что-то съестное и начинает жевать. Кихот опускается рядом, одна нога согнута в колене, на колене балансирует кисть, покачивается локоть.

Внезапно глаза его распахиваются, дрожат, трепещут, я бы сказала; он сияет, он говорит куда-то под потолок, почти бегает по ковру большими шагами…

Почему они только ведут разговоры, походя больше на Дон Жуана и Лепорелло? Где ветряные мельницы, крестьяне, каторжники, остров Баратария, герцогская чета, священник и цирюльник? Кто они и зачем? Кто автор инсценировки?

Анастасия Эдуардовна знала их, они обнялись, когда те двое пришли в школу дать свое представление. 

Прошло четырнадцать лет, он не постарел, а только побледнел, точно выстиранный в речке и высушенный на камне, как и происходит с людьми, долгие годы играющими Дон Кихотов, когда-то отдавшими за это право молодость. Стариков задумчивость всегда тянет вниз, а не вверх, они хмурятся, и кажется, будто считают в уме деньги, хотя предмет может быть самый возвышенный. Например, батон «Нижегородский», которому, выйдя из магазина под козырек, он удобно устроиться в матерчатом темно-зеленом портфеле, откуда тут же востро выныривает неизбежная зеленая пластиковая крышка – «био-кефир». И он очень мешает всем, стоя на входе и выходе, спиной и к входящим, и к выходящим. 

Нет, все-таки счастье, что таким я его не видела.  

И ловя тапочки выстуженными за ночь ногами, я вспоминаю, что была влюблена в него. Что поняла это уже на первом спектакле, когда он вдруг засиял и заговорил быстро, глаза испуганно-сияющие и домиком. И захотелось провалиться: взрослый, старый, нелепый, изображающий.  

В школе пряталась от него, хоть и прошло полгода. Боялась, что видит меня, потому что все было его глазами. «Мой» шептала и гладила стену.

В этом кабинете мы не занимались. Афиша с чеховского фестиваля, пахнет лабораторными, пыльным стеклом; занимались, конечно, но химией, а не литературой. Анастасия Эдуардовна смотрит не на меня, а вбок или мимо, как бы в окно и в себя. Она меня не любила – вероятно, считала сильной, хотя это было и есть не так. Она стала еще тише и еще обиженнее, маленькая, веснушки на желтой коже, голос глухой, будто только отошла от рыданий. Мне попадаются ее стихи в журналах, сложные и сочные, а мы и не знали тогда.

 «Да… Валя Гречищев и Юра Калин. Валя написал пьесу, «Диалоги Кихота и Санчо», и сам же поставил. Они с Юрой года… три… нет, больше… Года четыре ее показывали, изредка, на посиделках. В основном, у Вали на Дербеневской. Но перед детьми только те два раза: Юра вел в Доме детей железнодорожников рисовальный кружок и договорился…»

«Он драматург?»

«Кто? Валя? Да нет… Неужели не знаете Валентина Гречищева? – ее будто стало подташнивать от убогой неблагодарности происходящего – голос поплыл, взгляд слегка закатился, - Валя в первую очередь фантастический, уникальный художник, во вторую – блестящий писатель. То был единственный его опыт в драматургии… Пьесы как таковой нет, то есть изначальный вариант как бы есть, ее даже «Новый мир» брал… В итоге, что-то не сладилось. А Валя постоянно импровизировал, раз от раза все больше, под конец сервантесовского текста уже просто не оставалось… Я присутствовала на прощальном показе у Вали дома, он позвал. Боже, вот тот самый случай, когда не хочется вставать со стула, не хочется продолжать жить, потому что жить все равно будешь как жила, а после этого – кровь из носа, но нельзя по-прежнему, нельзя, порви себя в клочки, но врать себе невозможно. Антипедагогично, каюсь, но ей Богу, я бы между сервантесовским Кихотом и Валиным еще выбирала бы… Когда-то мы с Валей плотно общались, но последние года два он отдалился. Игорь говорил, что он бросил живопись и весь ушел в иллюстрацию. А от кого-то я слышала, будто Валя вообще… не только станковые вещи не делает, но и вообще. А Юра как-то зашел к нему, еще год назад, и старых работ, говорит, в квартире не было…»   

Она разоткровенничалась с собой, забыв обо мне. Меня не было для той жизни, и как хотела бы я так же просто, как Анастасия Эдуардовна, взглянуть на нее в окно.  

«Он был очень благодарен за вас…»

За упырей-шестиклассников. За лобастых ниндзя и барби.

Горки черной земли в октябре, вскопанные клумбы в апреле, но всюду этот оттенок спитого чая, пожилой и застенчивый, а за ним, как за двойной рамой, московское время и волшебство, и побитый асфальт под окнами, и опрятные школьные дожди, и осень, похожая на обложку библиотечной повести о друзьях.  

Я хочу спросить Анастасию Эдуардовну, что он любил, в какой манере писал, кому подражая: представляется что-то иконописно-густое, со всполохами, экспрессионистское, может быть. Какая-нибудь Голгофа, Филонов, Босх…

«Он свою фамилию возводил к грече, а я к грекам. Но права-то я. Сравните: Петр – Петрищев, тать – Татищев, грек… Гречищев!»

Петр – Петрищев, тать – Татищев…   На ее звонкой непререкаемости я влетаю в класс. Как она любила античность и русский золотой век, раньше Пушкина – Батюшкова, и Гёльдерлина, наверное, просто нам не читала. Багрец и золото. А мрамора, представляете, не было. В багрец и золото одетые, они улыбаются, голубоглазые и рыжие, словно при них кто-то громко читает «Царскосельскую статую».

О Гречищеве Валентине Ивановиче интернет сообщал немного, например, что родился в городе Ливны… Ливны с их девонским известняком, помню, описал Паустовский; сладкое слово просится на язык, как пастильный кусочек известняка. Окончил Строгановское училище ваяния и зодчества, в дальнейшем занялся станковой живописью и гравюрой. Картины в частных собраниях.

Сколько я не искала картин, интернет давал только одну, из ранних. Пейзаж с золотыми скалами. Золотые, похожие на термитники или Метеоры, вздымаются из нежно-желтой земли, ровной, как театральный настил. Фон голубой и настолько ясный, что скажешь: и в небе плавает золото, но все оно, золото, здесь такое, которого никогда не бывает много, как не бывает много сентябрьского легко лихорадящего света. Под скалой крохотная фигурка с копьем наперевес, непонятно даже, пешая, конная… Кихот, Ясон? Почему же Ясон, если шлем не греческий? Потому что, название – «Прощальные гастроли аргонавтов в Колхиде».  

Я пришла к ней опять. И увидела, что неприязни ко мне у нее и не было, что это она так ничего не ждет, и не ждала уже тогда, когда я сидела за первой партой вплотную к ее столу.

«Я хотела бы прочитать ту пьесу о Дон Кихоте. У вас она есть?»

Анастасия Эдуардовна мотает головой в искренней грусти за меня (ей-то самой текст разве нужен?).

«Она существует только в рукописи, а сколько экземпляров Валя сделал – чего не ведаю, того не ведаю. У Юры Калина точно есть…»

«А его картины?…»

Бедная, бедная девочка, впрочем, ты свое уже получила, ты нова и востра, и еще охоча до Дон Кихотов.

«Частью сгинули по друзьям. Частью за границей…»

«А «Прощальные гастроли…»?»

Она вскидывается и сама становится девочкой, настоящей, глазастой, жертвенной и лихой, тургеневским жеребенком.

«Вы ее видели?!»

«В интернете…»

«И она вам понравилась?!»

«Очень»

Анастасия Эдуардовна выдыхает нахрапистое «х-ха» и сразу перестает быть маленькой, и вот – статная гречанка с высокими скулами, торжество, возмездие. Ей бы сейчас заменить в «Медее» Марию Каллас, хотя нет: она Антигона и Ифигения. 

«Обязательно скажите ему, что они вам понравились! Слышите? Обязательно! Я дам вам его телефон, сошлетесь на меня… Понимаете, он ее никому не показывает, и все время него поползновения ее… ну, уничтожить. Кстати, пьесу он вам точно даст! Хотя Юра говорил… Ладно, была не была, попробуйте, может, у вас получится» 

У меня получится. Потому что ты никогда не забывала его и помнишь об этом, а я забыла – надолго забыла о том, что всегда его помнила. 

Она сидит в профиль, в моложавый профиль с низким греческим лбом, который и сейчас, сквозь сон и сонм чтения, сквозь филфаковские умности, значит краснофигурную осень, мумии-свитки листьев меж рамами, перепелочный кирпич фасада, шелестящий на ветру Пушкин, странствия Одиссея, плавание аргонавтов.

Трещины, трещины, трещины, эгейская лужа и слоящаяся побелка рам.

Уроженец Юго-Востока, по курчавящимся волосам и узким глазам – туркмен, он спросил, как на метро доехать до Храма Христа Спасителя. Я объяснила, а на станции «Парк Культуры» он нагнал меня, улыбаясь – золотые коронки одна к одной – тому, что нам по пути. Он достал обрывок бумаги и стал тыкать в столбики с цифрами: виды церковных свечей и количество для каждого вида – друг попросил купить. Коричневые, иерусалимские… Таинственно точные цифры. 

«Там есть, как вы думаете?»

«Я думаю, там есть всякие»

Он убирает бумажку и благодарно кивает, уже без улыбки.

Кто его друг, почему поручил ему эту, не побоюсь сказать, миссию, почему не сподобился сам, зачем столько свечей? Строит ли он храм в глубинке, но вообще-то страшно увлечься подбором ключей, так что пусть будет храм. Чего только люди не жаждут, чего только не ищут, чего только не заказывают каким только друзьям.

А я ищу Дон Кихота, и это не лучше, но и не хуже, чем триста тридцать четыре «иерусалимских» свечи.

Когда двигаешься куда-нибудь про себя, то есть, грезишь о дороге куда-то, в конце концов, там окажешься, так и я оказалась на Дербеневской.  Целомудренно шла по Кожевнической, и вдруг – Дербеневская. На Дербеневской почти нет жилых домов: фабрики, склады, что-то нагло живет, молодится «деловым центром», что-то в смертном и скромном сне.

Старая рабочая улица, бесконечная, низкорослая, честная и прямая, чуть засаленная, как блуза в конце трудового дня. Гречищев мог бы сыграть такого вот сухощавого цехового мастера из репортажей-очерков-киноглазов: кепи, темно-серая пара, отглаженная рубашка с круглым воротом на пуговке, «Правда» в кармане пиджака…

Дом стоит углом, довоенный, цвета старой газеты. Рядом зеленоватый пустырь. Есть такая красота, которую нельзя нарастить. Никакая. Никакой уют пустырей. Никакая их человечность.

Здесь Колхида, Ламанча, родина. Из отсюда вытягиваются по одиночке спящие, в золотую простыню завернувшись, скалы. Я вижу их. На них заменяются пирамидальные тополя по краям – хоть и московский, но юг. Иду через пустырь к оазису, оазис – жилой двухэтажный дом, бывший флигель некой усадьбы, темно-желтый и длинный. Окна под самой крышей. К окну лепится голубятня-ящик, отполированная, похожая на шарманку. Их двое, и оба белые.  

Сегодня приснилось, что еду в моторке по морю, развеваются волосы, а на корме не иначе как Валя Гречищев. Во сне кто-то сказал: «И писал он стихи, похожие на «лесное» стекло».

Если найду его, непременно окажется, что он пишет еще и стихи.

Набираю номер. Женский голос, не старый, не молодой, а как раз. Валентин Иваныч? А-а-а-а… Он тут, девушка, больше не проживает. Да, года два как тут мы живем. Но он нам оставил свой новый адрес на всякий случай… Она называет улицу и номер дома; как-то в муку вырывать эти прежние, вросшие, и приживлять на их место новые.

Улица Абельмановская, метро «Крестьянская застава». Я вспомнила, как один мой знакомый, проезжая со мной эту станцию, сказал, что ему хочется переименовать ее в «Крестьянскую засаду». Сидят некрасовские мужики в засаде, и им совершенно без разницы, на кого – народные мстители, партизаны Каратаевы. Он считал, что исповедует Дао и Ролана Барта. Мы ходили на фильм о св. Франциске Ассизском, и там братья мыли прокаженных в речке. Когда мы вышли, он, словно меня не было в зале, пересказал этот эпизод, морщась, и – с простодушной твердостью: «Китайцы никогда бы не стали такого делать».        

Вот он, ладный послевоенный микрорайон, дома цвета слоновой кости, прочные и простодушные по-слоновьи. «Тишина за Рогожской заставою…».

Я сажусь на скамейку. Я проговариваю-вспоминаю эти чинные, как недорослый юноша, строки. Подскажи, расскажи, утро раннее, Где с подругой мы счастье найдем? Может быть, вот на этой окраине Возле дома, котором живем?

Я пою это, как колыбельную, я рассказываю себе о себе так спокойно и ласково, как только и может нашедший счастье. Я не спешу. Домашний телефон мне не дали, остается подняться в квартиру. Вот я поднимусь, вот увижу его, вот скажу ему: вы Дон Кихот. Жизнь разводит двух людей лишь на том основании, что один – фантастический, уникальный художник и блестящий писатель, а другой – шестиклассница. Все разводы, потери, невстречи рассасываются в крови, но как у индейцев и жителей крайнего севера не вырабатывается фермент для усвоения алкоголя, так и у некоторых людей не вырабатывается, поди ж ты, для усвоения несостоявшегося и рухнувшего.

Я набрала комбинацию домофона, и мне открыли. Я позвонила в дверь, и заторопились шаги. Санчо – могла ли я не узнать? То есть, Юра Калин. Немного обрюзг, ощетинился и словно бы обнищал без полотенца вокруг головы.

«Извините… Я к…»

«Валентину? А знаете, я и сам его жду! Второй день. Я тут с позавчера. Ну, проходите, раз уж я за хозяина…. Ножки вытирайте – тапок, увы…»

Одна комната, захламленная, но не убогая. Только эти провалы, как будто из комнаты рвали куски, как будто побита фреска, и белеет отсутствие тут и там. Тут и там были картины.

«…Сосед помог взломать дверь. Неделю из квартиры ни звука, хотели уже вызывать милицию, но тут как раз я нарисовался. Соседка предполагает, что он ушел ночью. Мог»

Я спрашиваю, где висели «Прощальные гастроли…». Калин показывает на окно и говорит, что картина все время стояла на полу у окна. Я спрашиваю, нравится ли она ему, и он разводит руками, совсем как в спектакле.

«Валя когда-то очень ее любил, носился с ней, выставлял. Потом вдруг она ему разонравилась, даже грозился сжечь. Смешно: я недавно лишь понял, почему она золотая, и Валя так удивился моей тугости на глаз, как он это называет» 

Но куда все делось? Не мог же он уничтожить работы, не привлекши внимания соседей, а те уверяют, что последнюю неделю было тихо, как на кладбище. И тем более не мог он взять их с собой.

«Вероятно, вызвал каких-нибудь своих постоянных покупателей, правда, было их у него наперечет, я всех знаю – можно поднять… Ну вот, устроил распродажу, а может, роздал – он мог, и по-тихому ближе к ночи все вынесли…»

Но зачем он ушел, и куда? Калин сказал, что Валя и раньше исчезал на несколько дней, но всегда ставил друга в известность, что, дескать, до четверга «растворяется».

«Может, он навсегда растворился?», - говорю я.

«Вы о чем это?»

«Ну, решил, наконец, что нельзя быть одновременно и аргонавтом, и Дон Кихотом, и писать картины»

«Да бросьте! – вдруг раздражается Калин, - Не считал он себя аргонавтом! Он вообще никакой не романтик! Его Дон Кихот – ироничный псих. Я и тогда считал, что ни к чему это детям, что им нужен другой Кихот, а такого они и не примут, и не поймут. Вы ведь не поняли? И, небось, со скуки едва на стенку не лезли. Все мы приписываем себе в детстве то понимание и те чувства, которых тогда и в помине быть не могло…»

Я стою посреди квартиры и могу теперь думать только о том, что ничто здесь не напоминает о диалогах Кихота и Санчо, о вязаной шапочке (кстати, возможно, это была бандана), о безразмерной осени-школе, куда, как в раскидной пенал, входит злость, влюбленность, тоска и многоцветное, многодневное оцепенение, насылаемое хорошей книжкой.       

Здесь бы надо закончить. Ничего не прибавить к этой брошенной и обкраденной комнате.

Но я спрашиваю: когда он вернется? И где он? Где золотые скалы, где это среднее между пляжем и степью под ними и растертая в ладонях голубизна за ними?

И как долго мы будем ждать? Еще столько же, лет четырнадцать? Так может, не уходить, дать потолку подняться, стенам раздвинуться, взвиться парадной лестнице, античным героям на потолочном панно выступить из побелки. 

Нет, скалы не променять на лестницы, и кихотовское руно – на дворцовую золотуху.

Вот вам античные герои. Как наги и высушены солнцем. Листья, рыжие греки, пускаются в свой вояж. По нарисованным теплым водам, по асфальтовым стылым рекам. По ясной морской и небесной соли.

Где в небе соль, там и вы, золотые скалы.

Ветреные мельницы зарастают песком и глиной.

Кихот скачет по кудрявой волне.

Москва, август 2012.

6. Мне как смолянину захотелось показать вам творчество смоленского поэта Александра Добровольского. Он очень утончён в своих верлибрах, не всем понятен, но меня его стихи вдохновили. Прекрасно, что его заметили и в Москве: в журнале "Юность" опубликовали.

Ю.М.

Александр Добровольский

 

Земле моей.

Моя Земля
в лучшие мгновенья
я омываюсь в нежности к Тебе
нырнувшей через Космос
к превращению в Звезде моя
со всем Тебя населяющим
я изнемогаю в попытке выразить Это
ведь это ТО
любимая моя мириады Твоих подруг
плывут
но Ты среди них
Моя
омываемая любовью моей
милая милая милая
Ты знаешь что будешь Сиять
однажды Вершиной Венца
но я люблю Тебя
когда Ты еще такая
лазурный одуванчик
у груди
со всем человечеством
на груди

 

Совесть.

Приглушенная,

как шторами утро,

музыка,

все прошло,

а душа идет в ванную

и открывает все краны,

чтобы не слышали,

как она плачет, -

и плачет...

Громко шумит вода,

и запотевает стекло,

которому имя  Слёзы...

Лопнувшее зеркало

размазывается по щекам,

и отставшая чешуя

блестящим ворохом

скатывается к ногам.

7. Песни "Птицы небесные" и "Не покидай меня" владимирского автора и исполнителя песен Олега Бобкова, победителя фестиваля "Золотая Балаклава" в разделе "Песни".

Посмотрите также в ютубе слай-дшоу под его песни и музыку. По-моему, это ярчайший образец того, как деятель искусства может работать со зрителем и слушателем. Речь не о профессионализме, а о красоте.

 

  1. http://www.youtube.com/watch?v=E5Xrv0yH4aY
  2. http://www.youtube.com/watch?v=PDPOLqE1-W4
  3. http://www.youtube.com/watch?v=gT7XE_dNFvk
  4. http://www.youtube.com/watch?v=p3ECz0vO50s
 
Категория: Другое | Добавил: Moskalev (04.11.2010)
Просмотров: 1157

Меню

Категории раздела

Поэзия [14]
Проза [2]
Статьи [27]
Другое [26]